К удивлению Малколма, когда он позвонил, Карен спала, он сообщил свое расписание на завтра и велел ей снова немедленно ложиться, сказав на прощание:

– Увидимся завтра часа в четыре.

– Поверю, только когда в самом деле увижу тебя, – голос был заспанный, но в нем улавливались нотки нежности.

Эйнсли погрузился в размышления, из которых его скоро вывел Хорхе:

– Вы все еще католик, сержант?

– Прости, что ты сказал? – Вопрос застал его врасплох.

Хорхе обогнал очередной длинномерный трейлер, какие часто попадались на шоссе в это время суток, и пояснил:

– Вы же были когда-то священником, потом ушли… Бот я и интересуюсь, католик вы или уже нет?

– Уже нет.

– Все равно, как бывший католик, что вы думаете об этой поездке?.. О смертной казни?.. Вот вы едете посмотреть в глаза Зверю, Дойлу, перед тем как его посадят на электрический стул, а сами знаете, что вы самолично довели дело до этого.

– Ну и вопросы ты задаешь на ночь глядя!

– Хорошо, – пожал плечами Хорхе, – не отвечайте, если не хотите. Я же все понимаю.

Эйнсли медлил. Когда в тридцатилетнем возрасте он сложил с себя сан, хотя имел богословское образование, был доктором философии и пять лет приходским священником, он постарался вообще забыть о религии. Как отрезал… Что же до причин, то ими он поделился лишь с самыми близкими людьми, а при остальных не особенно распространялся об этом, не имея желания влиять на чужие убеждения. Однако с течением времени он стал замечать, что готов отвечать на подобные вопросы.

– В известном смысле, – сказал он Хорхе, – разница между священниками и полицейскими не так уж велика. Священник старается, по крайней мере должен стараться, помогать людям, быть поборником справедливости и равенства. У нас, детективов, цель – поймать убийцу, доказать его вину, не дать уйти от наказания.

– Мне иной раз жаль, – признался Хорхе, – что я не умею об этом рассуждать так же четко, как у вас получается.