Когда последний удалился на несколько десятков шагов, молодежь начала смеяться, а аптекарша воскликнула:

— Вот тебе и раз! Много мы узнали — даже носа не показал!

— Он несет пучок цветов, вероятно, сорванных на могиле, — сказал Скальский. — Гм! Это имеет свое значение и обрисовывает настроение человека.

— Сообразно с возрастом, — заметил пан Рожер, — по-моему, он далеко не молод.

— И нет ничего изящного, — сказала панна Идалия. — Человек лучшего общества узнается по самым мелочам, а у этого костюм весьма обыкновенный и даже небрежный.

— А между тем он загадка, — молвил аптекарь, довольный тем, что разговор принимал другой оборот, — да, загадка. Я еще не помню, чтоб кто-нибудь добровольно переезжал к нам на жительство. Наконец, если бы и так, то каждый старается познакомиться с людьми, а он не только не ищет, но тщательно избегает этого.

— Какое же нам может быть до этого дело? — сказала панна Идалия. — Я не понимаю любопытства, которое каждый обыкновенный человек возбуждает в толпе.

— Ты говоришь, обыкновенный человек, — подхватил аптекарь, стараясь удерживать разговор в этом направлении. — Но ведь он не весьма уж обыкновенный, хотя в нем и нет ничего особенного. Во-первых, достоверно, что, помимо скромного костюма и весьма заурядной наружности, он богат, даже очень богат. Он нанял у Манусевича целый домик с садом и поселился в нем один. Рассказывают, что когда начали переносить его чемоданы и сундуки, то не было этому конца. Что в них заключается, никому не известно, ибо их уставили, не открывая. Он выписал из Варшавы мебель, фортепьяно, орган.

— Разве какой-нибудь отставной артист, — прервала панна Идалия, — но, впрочем, лицо его нисколько не обличает артиста.