Он наедался до отвала и уходил без слов благодарности. Счета ему не выставляли. А когда ему хотелось поразвлечься, то сворачивал в первое же попавшееся заведение, где ему наливали пива, пока он не пьянел. Тут же у него развязывался язык, и он выбалтывал все семейные секреты и тайны, высмеивал привычки домочадцев, трусость родственников и хвастался тем, что восстал против отца, властелина всей улицы. Затем, заливаясь хохотом, он принимался складывать стихи. Мог и спеть, и пуститься в пляс. Пределом его веселья было, когда вечер заканчивался дракой и под всеобщее ликование он уходил победителем. О таком его поведении знали уже все и остерегались, мирясь как с неизбежной напастью. Семье сильно досталось из-за него. Сраженную горем мать Идриса разбил паралич. Когда она лежала на смертном одре, аль-Габаляуи пришел с ней проститься. Она же рукой, которой могла еще пошевелить, отстранилась от него и испустила дух в горе и ненависти. Скорбь окутала семью как паутина. Братья перестали устраивать посиделки на крыше, в саду уже не слышалась свирель Адхама.

Жертвой очередного приступа гнева аль-Габаляуи стала одна из женщин дома. Он кричал во весь голос, проклиная служанку Наргис. Наргис выставили вон в тот же день, как стало известно о ее беременности, которую женщина не могла больше скрывать. Только позже выяснилось, что Идрис взял ее силой за день до того, как его самого изгнали. Наргис покинула дом, плача и хлеща себя по щекам. Целый день она скиталась, пока ей не встретился Идрис и, не сказав ни доброго, ни худого слова, взял к себе, посчитав, что она может еще пригодиться.

Однако любое горе, сколь бы сильным оно ни было, постепенно забывается. Жизнь в Большом Доме стала входить в привычное русло — так бежавшие от землетрясения возвращаются в свои дома. Радван, Аббас и Джалиль вновь собирались на крыше, а Адхам отводил душу в саду со свирелью. Мысль об Умайме не выходила у него из головы и грела его, когда он вспоминал ее отчетливую тень, как бы вышедшую из объятий его собственной. Войдя в комнату матери, Адхам застал ее за вышивкой шали. Он открылся ей, заключив: