Включаю радио и попадаю на волну WJR, где гоняют краткую сводку новостей: «В восточной части Детройта обнаружена женщина, страдающая болезнью Альцгеймера, запертая в доме с четырнадцатью собаками; в настоящий момент полиция разыскивает ее сына… Перестрелка на Грасьо… «Крылья» одерживают победу в Сан-Хосе…»

Затем вклинивается очередной выездной корреспондент. «Вот – слышите?» – вопрошает он, протягивая микрофон в ночь. И ты действительно начинаешь слышать: дороги ломаются, как лед на озере.

«Это оттепель, – сообщает корреспондент. – Вчерашняя резкая перемена погоды, очумевшей от двухмесячника минусовых температур, подействовала на дорожное покрытие, и, хотя сегодня вечером снова стало подмораживать, асфальт уже растрескался, и машины заносит на выбоинах».

До девятой мили – ни одного знакомого указателя, да и после не густо. В темноте над Ферндейлом материализуется смутный силуэт водонапорной башни детройтского зоопарка. Если бы я повернул налево, направо и проехал еще пять кварталов, то оказался бы у дома Спенсера, где мы ночевали втроем в ту ночь, когда из зоопарка сбежали львы. Это было в начале зимы 1976 года – еще до всего.

Я проехал поворот, где когда-то был «Мини-Майкс» – торговый центр по продаже автоматических игрушек, прежде чем у меня появилась мысль на него взглянуть, но я уже знал, что его там не будет. В единственное письмо, которое мать Спенсера прислала нам года, наверное, через два после нашего отъезда (приветствие, пять туманных строк об окончании ее бракоразводного процесса и о том, что в морозную погоду у нее в машине барахлит печка, но ни слова о сыне, кроме того, что он «какой-то чужой, по-прежнему очень злой и обидчивый, но бывает и нормальным – иногда»), она вложила статью о сердечном приступе хозяина «Мини-Майкса» и закрытии торгового центра. А сверху накарябала: «Просто я подумала, что вам это будет интересно». Еще она присовокупила журнальную фотографию доктора Дорети, запечатленного на подиуме перед реденькой толпой на площади Фила Харта в момент вручения ему премии Почетного гражданина города. Показав мне фотографию, моя мать забрала ее и, глядя на нее, тихо, словно молитву или проклятие, прошептала: «Сукин сын!» Потом она ее сожгла.