– Здравствуй, бабушка, – сказала она, как только мои ноги погрузились в тину рядом с ней.

В первое мгновение я подумал, что бабушка в воде, и похолодел от ужаса. Я не боялся Сидрового озера, как зимой, когда смотрел в него сквозь лед. Но мне никогда не нравилось топтаться на дне – такое ощущение, как будто тебя засасывает.

Тереза приложила руку к пирсу, в котором, похоже, осталось меньше металла, чем в озере. Это был уже не пирс, а скелет пирса, дочиста обглоданный дождевыми каплями. На том берегу поблескивали два дома сотрудников «Дженерал Моторс», колыхаясь в раскаленном воздухе, словно танцуя щека к щеке.

– Бабушка? – переспросил я.

– Мамина мама.

Вот это да! Впервые за все те годы, что я знал Терезу, она упомянула о своей матери.

Ее мать умерла, когда мы учились во втором классе. О том, что она умерла в машине, заперев ворота гаража и включив двигатель, я узнал только пятнадцать лет спустя от своей матери; тогда же она сказала мне, что труп обнаружила Тереза.

Там, на озере, я хотел расспросить Терезу о ее матери. Я ее почти не помнил. Даже не знаю, почему вдруг меня разобрало любопытство. Но то утро вообще было волшебным: кокетство Барбары, Терезины ноги в воде, да еще эти стрекозы кругом.

Но спросил я совсем не о том.

– Это из-за твоей бабушки папа отпустил тебя на День красно-серых?

Тереза по обыкновению ответила не сразу.

– Вчера ночью бабушка сказала, что стареть – это все равно что превращаться в озеро.

– В озеро? – переспросил я и поежился, вспомнив о собственных кошмарных снах.

– Да. Все начинают смотреть на тебя и не видеть, а если ты становишься неподвижным, плоским и только и делаешь, что отражаешь – как зеркало, – значит, ты умер.

Она вытащила ногу из воды и вытянула ее перед собой, глядя, как с пальцев стекает тина. Я тоже посмотрел на нее и сразу вспомнил ногу Барбары Фокс. Да, везет мне сегодня на нижние конечности, отметил я про себя.