– Эй, детка, не дури! Моча что ли в голову ударила? Блядей здесь никаких нет, на нас тоже можешь не думать. Мы с Мечунгой работаем продавщицами в «Шике» – знаменитый магазин… Ясное дело, тебе, деревне, не понять… Ну и вечерком тоже любим шикануть… только и всего. А что ты – девушка, никто и не сомневается. И чтоб ты знала, мы тоже ученые… тут все можно, было б желание.

Подруги попросили у Детки прощения, и в машине воцарилась гробовая тишина, прерываемая только оглушительными всплесками огромных волн, перехлестывавших через парапет набережной, заливая ее до самой середины, а иногда и до близстоящих домов. Ночь клубилась соленой туманной изморосью, в которой величественными желтыми маяками горели фонари, протянувшиеся цепочкой посередине дороги. Сквозняк, влетавший в приоткрытое ветровое стекло, быстро высушил слезы на лице Куки, которой вдруг необычайно ярко припомнились ее семья и безлюдье темных полей, и она не могла внутренне не сравнить их со светозарной Гаваной, такой прекрасной, такой незнакомой и такой ослепительной. Иво включил приемник, из которого сразу раздался хрипловатый, ни на что и ни на кого не похожий голос Игнасио Вильи, или Снежка. Он пел по-английски какую-то грустную мелодию. Кукита мгновенно, словно молния пронизала ее, ощутила связь между своим настроением и настроем этой песни, и хотя она ни звука не понимала по-английски, но что-то внутри нее говорило, что это ее песня и она наилучшим образом определяет ее состояние в эту минуту: «Remember, it's my heart, the heart with the wishes olds… Be careful, it's my heart…»

– А о чем эта песня? – спросила она, волнуясь и чувствуя между ног жаркую испарину, наплыв вагинального томления.

– Да так, про сердце, глупости всякие… – И Мечунга визгливым голосом и, прямо скажем, не в лучшем переводе начала напевать мелодию по-испански: – Помни, это мое сердце, где полно старых желаний… Поосторожней, это сердце мое, ля-ляля… Все, дальше слова забыла.