Одним движением он сорвал с нее трусики, раздвинул тощие, розовые от сыпи ляжки и уже приготовился поразить ее пересохшую голенькую щель своим увесистым тараном, как дверь распахнулась и Мария Андрея, сама не своя, в медиумическом трансе огрела доской, в которой торчал гвоздь, сына-насильника, и тот бросился бежать, как сумасшедший, а из спины у него ручьями хлестала кровь. По дороге он мимоходом облегчился, использовав подвернувшуюся телушку, после чего попытался повеситься. Но так как веревку он спер в лавке и хозяин его засек, то не успел он пройти и ста метров, как его задержал полицейский, прямо под деревом, которое он облюбовал.

Очнувшись, Детка Кука почувствовала на языке прилипший сгусток крови. С помощью повитухи Мария Андрея удостоверилась, что приемная дочка сохранила девственность, а узнав, что сын в тюрьме, не упустила случая пролить пару крокодильих слезок. Она никогда не питала к нему материнских чувств, равно как и он к ней сыновних. Жили они, как кошка с собакой. Мария Андрея даже вздохнула с облегчением, сказав, что уж в тюрьме-то сынка воспитают, впрочем, тут же прибавив как бы в утешение, что «горбатого могила исправит», и так, словно эта мудрость не имела к ней самой никакого отношения, принялась надраивать цементный пол.

Прошло шесть лет. Светленький не успевал выйти из тюряги, как снова там же и оказывался то из-за какой-нибудь уголовщины, то из-за разбойного нападения, попытки изнасилования или автомобильной кражи. Однако всякий раз он ухитрялся извлечь из прошлых ошибок полезный опыт, так что наконец был освобожден вчистую и, хотя не захотел больше жить с матерью, частенько заходил ее навестить. Он сидел минут двадцать, не больше, ровно столько, сколько нужно, чтобы выпить чашку кофе, молча, ни на кого не глядя, словно что-то обдумывая, дыша как удавленник и источая запах вонючего тюремного пота.

Брата Детки Куки, хронического католика и астматика, поместили в каморке сына Марии Андреи – тонкая дощатая перегородка отделяла ее от выдержанной в колониальном стиле комнаты сестры.