— Почему в детдом? — зазвенел, срываясь, учительницин голос. — Пойдешь ко мне, Настенька?

Учительница пыталась оторвать девочку от себя, заглянуть в лицо, но Настя только крепче прижималась к ней, и кивала, кивала головенкой, царапая лицо о жесткую ткань.

Учительница стала пятиться к выходу и прошептала: «Погляди на отца, Настенька».

Настя послушно подняла голову. У печки, как раз под ситцевой занавеской, за которой столько раз пряталась Настя, сидел ее отец. Темный лес за речкой Кудинкой, где она никогда не бывала. Кривилось темное лицо, совсем не злое — растерянное. Глубокие складки в углах рта, тонкие губы — все было чужое, нелюбимое. И на этом лице метались светлые, совсем Настины глаза, метались, как серые зимние белки, ища пристанища. Вот они остановились на девочке, замерли, расширились, стали осмысленными и тревожными.

И вдруг тишина в доме взорвалась криком. Не отрывая взгляда от лица дочери, отец хрипло кричал:

— Прости меня, дочка! Водка проклятая виновата! Доченька-а-а… Сиротиночка…

Отец стал биться головой о печку, ситцевая занавеска затрепыхалась, как раньше, в те прошлые вечера и ночи, и вмиг напомнила все. Исчезла появившаяся вдруг жалость. Такой крик она уже слышала. Только слова были другими. Страшный крик не сулил ничего хорошего, и Настя опять инстинктивно зажмурилась, спасая себя.

— Уведите девочку, наконец, — построжал незнакомый голос, — не место ребенку там, где произошло убийство.

— Да, да, конечно, — заторопилась учительница и вывела Настю из избы. Следом выскочил участковый.

Они шли по хрусткому снегу к дому, где жила учительница. «Убийство, убийство… Убийство?» — бились в мозгу Насти слова незнакомца и постепенно до нее доходил смысл увиденного в собственном доме. Это там было убийство!

Отец виноват. Отец убил маму и лебедя тоже убил. Пьяный, он убил их. Они умерли — мама и лебедь. Вот что значит убийство! Только в теплой комнате учительницы, которая помогла ей раздеться и сидела рядом на чистой узенькой кровати, к Насте пришел страх.