— Идея! — сказал он. — В ближайшие дни я напишу интермеццо «Кукла». Вы знаете моё сочинение «Хоровод карликов»?

По-моему, он всё-таки бросил композиторскую деятельность, но с Человечком он очень подружился. Человечек сидел на ночной тумбочке в своей белой рубашечке и таращил на Ворела преданные глаза из кнопок. А Ворел сделал ему маленькую кушетку, потому что был обойщиком.

На следующее утро я пошёл в родильный дом. Купил по до-роге румынские сливы и тюльпан.

Когда мама увидела меня, она притворилась равнодушной.

— О, ты пришёл, — сказала она, — пришёл всё-таки…

Как будто она думала, что я уж никогда не приду.

Она строго оглядела меня: приличный ли у меня вид и похож ли я на отца.

— Возьми меня за руку, — сказала она, — здесь так делают все мужья. Здесь надо брать за руку.

— Вот румынские сливы, — сказал я неуверенно. — А куклёнка я подарил мебельщику…

Она надкусила сливу и вдруг уронила слезинку — такую незаметную, женскую, самую обыкновенную слёзку, которую порой и не замечают.

— Это от слив, — сказала она растроганно, — они такие сладкие.

И держала меня за руку, как это здесь принято. Но вдруг она переменилась. Лицо её вытянулось, а рот раскрылся, как у тебя, когда ты слушаешь сказку. В глазах промелькнуло что-то необычное, под тонкой белой кожей вспыхнул румянец, совсем лёгкий, даже не розовый.

— Слушай! — сказала она. — Это он!

— Кто? — спросил я удивлённо.

— Он… кричит…

Кричало добрых девять младенцев. А может, только восемь.

— Ты его узнаёшь?

— Да, — ответила она, — я его узнаю.

Потом ты приехал на белой тележке. Вас на ней было пятеро, и это были твои первые товарищи. Все вы были красные, только девочка казалась чуть-чуть лиловатой.

Встретитесь ли вы когда-нибудь в жизни, друзья? Все вы были похожи один на другого, и у всех у вас сердце было там, где следует.