– Сумка у тебя хорошая. Вот что. Ну что в отрядной лежит. С ремешками и двумя отделениями. Клёво. Где брала?

От такого нахальства я медленно закипала. Однако стараюсь не очень выдавать своё возмущение – а что как провокация? Они такие – оскандалюсь ни за грош.

– Ты не обижайся, – продолжает она, не обращая ни малейшего внимания на моё смущение, – мы тут без тебя чуток похозяйничали. Вааще-то вещи просто так не советую бросать. Сопрут.

– Ну, знаешь… Не просто так, а закрыв отрядную на ключ.

– Хохмачка. Разве это замок? Забудь. Ну, так как – насчет сумки?

– Бери, конечно, если понравилась… Если очень надо. Только мне нужно документы домой отвезти. Не в кармане же… – скучно лепечу я, ещё не вполне понимая весь трагикомизм моего положения.

– А ты завтра приноси. С остальными шмотками. Нормалёк?

– Договорились, – соглашаюсь я, всё ещё тайно надеясь, что это просто глупый розыгрыш.

Однако – нет, всё всерьёз. Когда уходила домой, встретились на остановке, так она напомнила: «Не забудь, и не жлобствуй, тогда и уважать будут».

Я вообще-то считала себя человеком нежадным, но столь мощный удар по бюджету, конечно же, поверг меня в уныние. И это – только первый день!

(Если и дальше так пойдет, то домой весьма скоро мне придется пробираться закоулками, пугая прохожих вопросом: здесь наши не пробегали?)

…Моё детство прошло в городке, перенесшем все ужасы оккупации. Фашисты пожгли почти все села вокруг, и после освобождения ещё лет десять, а то и больше, по нашим улицам ходили нищенки, ютившиеся в землянках на окраинах городка. Ни в одном доме не отказывали в милостыне – давали чаще еду (ломоть хлеба, шматок сала, картошку), но кто-то мог дать и одежду – платье, кофту, сапоги… Отказать нищенке в латанной-перелатанной одежке или не открыть ей дверь считалось немыслимым делом.