Меня учила тихонькая, пугливая тетка Наталья, женщина с детским личиком и такими прозрачными глазами, что, мне казалось, сквозь них можно было видеть все сзади её головы.

Я любил смотреть в глаза ей подолгу, не отрываясь, не мигая; она щурилась, вертела головою и просила тихонько, почти шёпотом:

- Ну, говори, пожалуйста: "Отче наш, иже еси..."

И если я спрашивал: "Что такое - яко же?" - она, пугливо оглянувшись, советовала:

- Ты не спрашивай, это хуже! Просто говори за мною: "Отче наш..." Ну?

Меня беспокоило: почему спрашивать хуже? Слово "яко же" принимало скрытый смысл, и я нарочно всячески искажал его:

- "Яков же", "я в коже"...

Но бледная, словно тающая тетка терпеливо поправляла голосом, который все прерывался у неё:

- Нет, ты говори просто: "яко же"...

Но и сама она и все слова её были не просты. Это раздражало меня, мешая запомнить молитву.

Однажды дед спросил:

- Ну, Олёшка, чего сегодня делал? Играл! Вижу по желваку на лбу. Это не велика мудрость желвак нажить! А "0тче наш" заучил?

Тётка тихонько сказала:

- У него память плохая.

Дед усмехнулся, весело приподняв рыжие брови.

- А коли так, - высечь надо!

И снова спросил меня:

- Тебя отец сёк?

Не понимая, о чём он говорит, я промолчал, а мать сказала:

- Нет. Максим не бил его, да и мне запретил.

- Это почему же?

- Говорил, битьем не выучишь.

- Дурак он был во всем, Максим этот, покойник, прости господи! сердито и четко проговорил дед.

Меня обидели его слова. Он заметил это.

- Ты что губы надул? Ишь ты...

И, погладив серебристо-рыжие волосы на голове, он прибавил:

- А я вот в субботу Сашку за напёрсток пороть буду.

- Как это пороть? - спросил я.

Все засмеялись, а дед сказал:

- Погоди, увидишь...