— Сами идите доплачивайте за свой хлеб!

И расстроенный папа заспешит в булочную, сжимая в кулаке две копейки, а мама станет утешать меня, нальёт горячего чая и насыплет в чашку четыре полные ложки сахара.

Но денег оказалось достаточно. Тётя равнодушно бросила две копейки сдачи и я, сунув хлеб в рыжую рваную авоську, полетел назад, домой.

Я был рад, что всё кончилось хорошо и я победил упрямство и сосущую слабость в затылке и под коленками.

Но радость была преждевременной.

Мама встретила меня в прихожей, сунула в руку рубль и весело сказала:

— Знаешь, а у нас и сахара нет! — и вот тут что-то случилось.

— Не пойду, — упрямо сказал я и сел на табуретку, даже не успев толком ничего подумать.

Видеть опять тётю у кассы не хотелось.

— Что ты маячишь перед глазами, — скажет она раздражённо. — Сразу всё надо покупать, я вам тут не нанималась на счётах щёлкать…

Я так ясно услышал тётины слова, что почти сразу повторил их вслух:

— Я вам… не нанимался бегать туда-сюда, — сказал я глухо и отвернулся к стене.

— Что-что? — слабо спросила мама. И крикнула в кухню:

— Отец! Иди посмотри, что он вытворяет!

Она знала, что я боюсь, когда папа сердится. Это было с её стороны маленькое, но предательство.

— Всё равно не пойду! — закричал я и бросил авоську с хлебом на пыльную галошницу.

Мама начала медленно наливаться пунцовой краской. Она дёрнула меня за руку, втолкнула в ванную и крикнула:

— Давай умойся, остынь, а потом будем разговаривать!

И опять кто-то ошпарил меня внутри кипятком и я захлопнул дверь, шумно закрыл щеколду и громко сказал:

— Всё равно никуда не пойду! Пейте чай без сахара!

Тяжело дыша, мама ушла на кухню. Я осмотрелся, сел на край ванны и включил холодную воду.

Равнодушно блестел белый кафель. Мерно и спокойно текла вода. Я вдруг почувствовал какую-то странную радость.