— Возьми, возьми! Не обижай нас. Разве мы тебе жалеем отдать? Ведь ты — наша родная кровь, недаром тебя так любил наш Мишенька!

Нахмурившись, Арсеньева обратилась к старикам, грозно спрашивая:

— Может, вы требовали с нее деньги обратно?

Арсеньевы испуганно закричали:

— Да что вы, Лизонька!

Василий Васильевич с негодованием твердил:

— Почему вы о нас так гнусно думаете?

Машенька заплетающимся языком протестовала и плакала. Арсеньевы вновь восхищались благородным порывом ее сердца — арсеньевского сердца! Они узнавали в этом порыве характер своего сына. Тут Арсеньева, забыв свой гнев, заплакала, так искренне стала хвалить покойного Михаила Васильевича и тосковать по нем, что все ей стали сочувствовать и простили ее.

Василий Васильевич обратился к жене:

— Маша должна взять эти деньги. А кроме того, Афимьюшка, ты бы побаловала внучку каким-либо пустячком или безделушкой.

Бабушка, вопросительно глядя на мужа, предложила:

— Может, алмазный перстенек твоей маменьки? Переливается на загляденье. Ведь у меня пальцы морщинистые, колец уже не ношу, кроме обручального.

Василий Васильевич, понимая жену с полуслова, одобрительно кивнул головой:

— Достань!

Афимья Никитична подошла к комоду и достала потертый кожаный футляр. На черном бархате сверкнул крупный алмаз. Бабушка подняла руку Машеньки и надела ей перстень на средний палец.

— Ай, как красиво! — восхищенно воскликнула Маша.

А дед и бабушка одобрили ее восклицание:

— Оказывается, понимает толк!

Машенька не могла оторвать глаз от старинного перстня, любуясь им. Арсеньева, поглаживая узелок с деньгами, который лежал у нее на коленях, упрекнула Машу:

— Почему не благодаришь? Такой перстенек рублей триста стоит!

Машенька вздрогнула, смутилась, стала благодарить. Никто не заметил, как вошли в комнату Григорий Васильевич Арсеньев и Юрий Петрович Лермантов. Они в недоумении смотрели на нежные объятия стариков с Машенькой, на Арсеньеву, которая величаво восседала в кресле, поглаживая большой узелок с деньгами.