Мальчик узнал от отца, что в гимназию ходить недалеко, - совсем поблизости - и они должны были ее видеть, проезжая; отец выпил нарзану и, глотнув, продолжал: "Неужели не показал? но отсюда ее не видать, вот из кухни, может быть (он прикинул в уме), и то разве крышу одну" - он выпил еще нарзану и позвонил.
Кухня оказалась свежая, светлая, точь-в-точь такая, - уже через минуту казалось девочке, - какую она наперед загадала в столовой и представила, - плита, изразцовая, отливала белоголубым, окном было два, в том порядке, в каком она того ждала, Ульяша накинула что-то на голые руки, комната наполнилась детскими голосами, по крыше гимназии ходили люди и торчали верхушки лесов. "Да, она ремонтируется", сказал отец, когда они прошли все чередом, шумя и толкаясь, в столовую, по уже известному, но еще неизведанному коридору, в который надо будет еще наведаться завтра, когда она разложит тетрадки, повесит за ушко свою умывальную перчатку и, словом, покончит с этой тысячей дел.
"Изумительное масло", сказала мать, садясь, а они прошли в классную, которую ходили смотреть еще в шапках, только приехав. "Чем же это Азия?" подумала она вслух. Но Сережа отчего-то не понял того, что наверняка бы понял в другое время: до сих пор они жили парой. Он раскатился к висевшей карте и сверху вниз провел рукой вдоль по Уральскому хребту, взглянув на нее, сраженную, как ему казалось, этим доводом. "Условились провести естественную границу, вот и все". Она же вспомнила о сегодняшнем полдне, уже таком далеком. Не верилось, что день, вместивший все это - вот этот самый, который сейчас в Екатеринбурге, и тут еще, не весь, не кончился еще.