Женя стала укладываться в постель и увидала, что день долог от того же, что и тот, и сначала подумала было достать ножницы и выстричь эти места в рубашке и на простыне, но потом решила взять пудры у француженки и затереть белым, и уже схватилась за пудреницу, как вошла француженка и ударила ее. Весь грех сосредоточился в пудре. "Она пудрится. Только этого недоставало. Теперь она поняла наконец. Она давно замечала!" - Женя расплакалась от побоев, от крика и от обиды; от того, что, чувствуя себя неповинною в том, в чем ее подозревала француженка, знала за собой что-то такое, что было - она это чувствовала - куда сквернее ее подозрений. Надо было - это чувствовалось до отупенья настоятельно, чувствовалось в икрах и в висках - надо было неведомо отчего и зачем скрыть это, как угодно и во что бы то ни стало. Суставы, ноя, плыли слитным гипнотическим внушением. Томящее и измождающее, внушение это было делом организма, который таил смысл всего от девочки и, ведя себя преступником, заставлял ее полагать в этом кровотечении какое-то тошнотворное, гнусное зло. "Menteuse!" - Приходилось только отрицать, упорно заперевшись в том, что было гаже всего и находилось где-то в середине между срамом безграмотности и позором уличного происшествия. Приходилось вздрагивать, стиснув зубы, и, давясь слезами, жаться к стене. В Каму нельзя было броситься, потому что было еще холодно и по реке шли последние урывни.

Ни она, ни француженка не услышали во-время звонка. Поднявшаяся кутерьма ушла в глухоту черно-бурых шкур, и когда вошла мать, то было уже поздно. Она застала дочь в слезах, француженку - в краске. Она потребовала об'яснения. Француженка напрямик об'явила ей, что - не Женя, нет votre enfant, сказала она, что ее дочь пудрится и что она замечала и догадывалась уже раньше - мать не дала договорить ей - ужас ее был непритворен - девочке не исполнилось еще и тринадцати - "Женя - ты?