Няня маленькой Ани просовывает свою по-русски повязанную голову.

- Аню перекрестить...

- Давай! - И мать крестит девочку.

- Артемий Николаевич в комнате? - спрашивает она няню.

- Сидят у окошка.

- Свечка есть?

- Потушили. Так в темноте сидят.

- Заходила к нему?

- Заходила... Куды!.. Эх!.. - Но няня удерживается, зная, что барыня не любит нытья.

- А больше никто не заходил?

- Таня еще... кушать носила.

- Ел?

- И-и! Боже упаси, и смотреть не стал... Целый день не емши. За завтраком маковой росинки не взял в рот.

Няня вздыхает и, понижая голос, говорит:

- Белье бы ему переменить да обмыть... Это ему, поди, теперь пуще всего зазорно...

- Ты говорила ему о белье?

- Нет... Куда!.. Как только наклонилась было, а он этак плечиками как саданет меня... Вот Таню разве послушает...

- Ничего не надо говорить... Никто ничего не замечайте... Прикажи, чтобы приготовили обе ванны поскорее для всех, кроме Ани... Позови бонну... Смотри, никакого внимания...

- Будьте спокойны, - говорит сочувствующим голосом няня.

Входит фрейлейн.

Она очень жалеет, что все так случилось, но с мальчиком ничего нельзя было сделать...

- Сегодня дети берут ванну, - сухо перебивает мать. - Двадцать два градуса.

- Зер гут*, мадам, - говорит фрейлейн и делает книксен.

______________

* Очень хорошо (от нем. sehr gut).

Она чувствует, что мадам недовольна, но ее совесть чиста. Она не виновата; фрейлейн Зина свидетельница, что с мальчиком нельзя было справиться. Мадам молчит: бонна знает, что это значит. Это значит, что ее оправдания не приняты.