Если мать и побить его захочет, - а Иоська отлично знает, когда она этого захочет, - он, вырвавшись, убежит во двор. Если мать и бросится за ним и, не догнав, станет кричать своим громким голосом, так кричать, что живот ее то и дело будет подпрыгивать кверху: "Ходи сюда, бисова дытына!", то "бисова дытына" понимает, что ходить не следует, потому что его побьют, а так как ему именно этого не хочется, то он и не идет, но и не скрывается, инстинктивно сознавая, что очень раздражать не следует. Стоит Иоська где-нибудь поодаль и хнычет, лениво и притворно, а сам зорко следит за всяким движением матери; ноги у него расставлены, сам наклонился вперед, вот-вот готов дать нового стрекача.

Мать постоит, постоит, еще сто чертей посулит себе и уйдет в кухню. Иоська фланирует, развлекается, шалит, но голод заставляет его наконец возвратиться в кухню. Подойдет к двери и пустит пробный шар:

- Г-е?!

Это нечто среднее между нахальным требованием и просьбой о помиловании, между хныканьем и криком.

- Только взойды, бодай тебе чертяка взяла! - несется из кухни.

- Г-е?! - настойчивее и смелее повторяет Иоська.

Кончается все это тем, что дверь с шумом растворяется, Иоська с быстротой ветра улепетывает подальше, на пороге появляется грозная мать с первым попавшимся поленом в руках, которое летит вдогонку за блудным сыном.

Дело уже Иоськи увернуться от полена, но после этого путь к столу с объедками барской еды считается свободным. Иоська сразу сбрасывает свой скромный облик и с видом делового человека, которому некогда тратить время на пустые формальности, прямо и смело направляется к столу.

Если по дороге он все-таки получал иной раз легкую затрещину - он за этим не гнался и, огрызнувшись каким-нибудь упрямым звуком вроде "у-у!", энергично принимался за еду.

- Иеремей, Буланку закладывай! - кричит сверху нянька. - В дрожки!

- Кто едет? - кричит снизу встрепенувшийся Тёма.

- Папа и мама в город.