Забежала еще одна слепая. Она прислушалась и спросила:
— Это кто? Джан, что ли, так чавкает? А где ж председатель наш, Джан?
Даже толстая кошка поиграла с Джановым хвостом и потерлась о его ляжку, хотя пес буркнул в миску не отрываясь, от чего вся похлебка пошла пузырями.
По всему было заметно, что Джана здесь любят, балуют и радуются его приходу.
Не успел он доесть, как из цветника послышались голоса.
— Джан, ко мне!..
Пес немедленно бросил угощение и через минуту ткнул захлюпанным носом хозяйскую ладонь.
— Ну, доволен? Набегался, поразмялся? Э-э-э, да ты брат не теряешься, всю морду умазал в каше. Убери, убери голову, испортишь мне костюм…
Инвалиды в очках окружили собаку:
— Подзаправился, Джанчик?
— И чего мне «теряться», скажи, Джан-душа! Я же не чужой! — Человек погладил собаку левой рукой, правый рукав у него был пустой. У другого — вместо кистей протезы в черных перчатках… А народ все коренастый, плечистый, в самом цвету. И несмотря на следы страшных ран и увечий, держались они по-военному прямо, шутили громко и весело.
— Вы за отпуск, Семен Гаврилович, основательно двинулись и по музыке и по чтению…
— Ноты разбираете вовсе свободно? Большое упорство у вас…
— А наш «Паганини» совсем погано читает…
Один из слепых держал ноты с былыми выпуклыми, точно вдавленными булавочной головкой, значками:
— А без нот вы ту песню не помните?
— Постараюсь припомнить. Давайте баян! Мы частенько певали ее с нашим командиром эскадрильи.
Семен Гаврилович опустился в цветнике на скамейку и приладил на коленке гармонь.
— Песня эта старинная, ей больше ста лет. А вы все слова знаете, Леня?
Звучный, необыкновенного тембра баритон запел под аккомпанемент баяна: