– Смотрите, смотрите – еще жена Юсуфа!

– Фатима, берегись – родишь водоноса!

– Ну, дальше, дальше…

И Джан читала одну историю за другой, а вечернее небо из лимонно-желтого стало уже опаловым, и зеленый полумрак так сгустился в комнате, что не было больше видно точек и закорючек рукописи. Принцесса, с трудом дочитав главу, закрыла книгу и любовно погладила сафьян переплета.

– Ну, хватит…

– Нет, вели зажечь свет, и еще…

– Сейчас зажгут, но читать больше не будем. Иначе ведь не заснем.

– Велика беда!

– Велика… Фатима возьмет да и похудеет.. Смотрите – уже начала…– и Джан, крепко обхватив пыхтевшую и визжавшую дочь купца, принялась щекотать ей подмышки, а Зюлейка и Зара схватили ее за ноги.

Рабыня, вошедшая с зажженной лампой, увидела на ковре хохочущую груду голых тел и сама принялась хохотать, смотря, как извивается Фатима, которой щекотали и подмышки, и пятки, и места еще более щекотливые.

Вошла еще одна женщина в лиловой шелковой рубашке с золотым шитьем по подолу. Лицо у нее было широкое, полное, с еле видными морщинками около голубых северных глаз. Из-под светло-вишневого платка виднелись русые волосы чужеземки. И руки, державшие тяжелый серебряный поднос, были не арабские – полные, спокойные, с короткими пальцами. Хмурившаяся, но готовая рассмеяться женщина осторожно поставила поднос на курси и, окончательно нахмурившись, принялась растаскивать барахтавшихся девушек.

– Вот ведь бесстыдницы!.. Джан, отец идет…

– Няня, не ври… Уехал на три дня. Простился со мной.

Джан, вскочив с ковра, обняла пожилую рабыню.

– Няня, тащи пока ужин обратно, а мы сначала выкупаемся. Ну, кто скорее!..

Как была голая, одним махом вскочила девушка на зимний алебастровый подоконник и спрыгнула в сад, Зара и Зюлейка чуть отстали от принцессы, и только Фатима медленно, неуклюже лезла через окно последней.