После ужина уселись вчетвером на диван. Хотелось поговорить по душам. Лампы потушили. Через виноградные занавеси местами виднелись светлые куски неба. Над черными опахалами пальм переливчато горела серебристая Вега, звезда поэтов. В саду звонко чирикали ночные кузнечики. Откуда-то с Евфрата доносились звуки арабской свирели – ная. Мелодию с трудом можно было разобрать, но временами с реки тянул ночной ветерок, звуки ная становились громче, и подруги внимательно в них вслушивались.
– Как хорошо играет…
– Да, прекрасно…
– Кто бы это мог быть?.. У нас в Анахе никто так не умеет.
– Прямо как бюльбюль* (соловей).
Свирель замолчала, и потом снова послышалась другая мелодия – грустная, протяжная, с повторявшимся на разные лады припевом.
– Стойте, стойте… узнаю,– Зюлейка уверенно кивнула головой, – это Джафар, наверное, Джафар…
– Кто он такой?
– Пастух нашего соседа. Недавно приехал.
– Молодой?
– Иэ, уалейд* (молодой человек).
– Красивый?
– Очень… Каждый день мимо нас проходит. Высокий, стройный… Ему восемнадцать лет,
– Как Юсуфу?
– Да, только он еще беднее. Ни отца, ни матери. Никого… Подкидыш – его нашли у фонтана в Апсахе.
– Да откуда ты все это знаешь?
– Прачка наша рассказывала. Ничего у бедняги нет – ходит босой, почти голый. Но играет, сами слышите, как играет…
Подруги замолчали. Должно быть, музыкант подошел ближе к саду. Звуки ная, чистые и четкие, стали совсем ясными. Свирель заунывно и сладко пела о чем-то хорошем, чего никак не передашь словами. Девушки слушали ее до поздней ночи, и было им так хорошо! В комнате стояла душистая, торжественная тишина, и только попугай изредка шевелился в своей клетке.