Наконец, мучения малыша закончились: они подошли к юрте пастуха, где в крохотной тени сидела на корточках худющая хозяйка. Она яростно скребла тупым ножом жир, соскабливая его со свежей овечьей шкуры, готовя ее к закваске. Сверкнув раскосыми черными глазами, женщина негромко сказала хриплым голосом:

– Притащил злого духа, дурак!

– Не сердись, Хоахчин, – виновато загундосил пастух. – Он же не виноват…

– Сам тряпка и такие же к тебе липнут, – не унималась женщина, продолжая с остервенением скоблить шкуру.

– Положи сюда! – распорядился пастух, показав рукой под стенку юрты. Мальчик охотно избавился от ноши.

– Хотя он и меченый, но тоже – человек, – неуверенно заявил мужчина.

Не взглянув на переминающегося с ноги на ногу супруга, женщина хмуро спросила у пацана:

– Чашка есть?

Мальчик проворно вытащил из-за пазухи коричневую глиняную чашку с обгрызенными краями.

– Сам чуть выше тележной оси, а чашка как бурдюк… – забурчала женщина, но сняла со стены кожаный мешок и осторожно стала наливать в подставленную посудину кумыс.

Мальчик посмотрел на белый напиток и вежливо поклонился, как его учили. Ему не показалось странным, что эта злая женщина наполнила чашку до краев. Он еще не понимал, что такое жадность.

– Эх, горе-горькое… – не то с осуждением, не то с неприязнью пробормотала женщина, и, пошарив рукой за порогом юрты, вытащила старый кожаный мешок. Бросив его мужчине, продолжающему неуверенно мяться с виноватой миной на лице, приказала:

– Иди за кизяком – мясо варить не на чем.

– Налей и мне кумыса, – негромко попросил мужчина.

Женщина зло сверкнула глазами и резко бросила:

– Принесешь кизяка… – с прищуром взглянула на всё еще стоявшего в поклоне мальчишку, и коротко добавила: – Все получишь.

Мужчина покорно взял мешок и уныло поплелся в жаркую степь, где валялся высушенный скотский помет.

Осторожно держа перед собой чашку, мальчик медленно развернулся, намереваясь уйти и уединиться в укромном месте, но женщина неожиданно его остановила: