— Хотела бы я описать вам ее платье. На любой дру­гой женщине оно бы выглядело немыслимо, на ней это было совершенство. А монокль! Мы с ней знакомы три­дцать пять лет, и я ни разу ее не видела без очков.

— Но вы ведь знали, что она хорошо сложена.

— Откуда мне было знать? Я всегда видела ее оде­той так, как вы ее увидели в первый раз. Неужели вы тогда нашли, что она хорошо сложена? Похоже, она по­нимала, что изумила всех своим видом, но принимала это как должное. Я подумала о своих гостях и вздохнула с облегчением. Хотя Джейн и нудная, при такой наруж­ности это уже не столь важно. Она сидела в другом кон­це стола, там много смеялись, и я рада была, что ос­тальные делают хорошую мину при плохой игре; но потом я даже растерялась: после обеда по меньшей мере три человека сказали мне, что моя золовка неподража­ема и как я полагаю, позволит ли она им ее навестить? Я не верила своим ушам. На другой же день наша се­годняшняя хозяйка позвонила мне и сказала: ей гово­рили, что моя золовка сейчас в Лондоне и что она не­подражаема, и нельзя ли прийти ко мне завтракать и познакомиться с ней. А у этой женщины безошибочное чутье: через месяц кругом только и разговору было что о Джейн. Я здесь сегодня не потому, что двадцать лет знакома с хозяйкой дома и сто раз приглашала ее к себе, но потому, что я в родстве с Джейн.

Бедная миссис Тауэр. Она была жестоко уязвлена, и, невольно забавляясь тем, как круто переменились роли, я все же решил, что она достойна сочувствия.

— Люди не могут устоять перед теми, кто их сме­шит, — сказал я, пытаясь ее утешить.

— Ну, меня она ни разу не насмешила.

С другого конца стола как раз донесся новый взрыв смеха, видно, Джейн опять сказала что-то забавное.

— Неужели вы единственная не находите ее потеш­ной? — спросил я с улыбкой.

— А вас она и тогда поразила своим юмором?

— Признаться, нет.

— Она в точности так же разговаривает уже три­дцать пять лет. Я смеюсь, когда вижу, что смеются дру­гие, чтобы не показаться круглой дурой, но меня это не забавляет.