А! Вот почему ее акцент показался ему неуловимо знакомым. Джек с удовольствием побеседовал бы с ней подольше, ибо считал, что прямодушие делает женщин из колоний более привлекательными в сравнении со столичными леди. Однако реплика генерала имела прямое отношение к делу. И Джек, вздохнув, заговорил о деле:

— Сэр, эта новость делает то, что я вынужден сообщить вам, заслуживающим еще большего сожаления.

Он увидел, как улыбка исчезла с лица Бургойна, и торопливо — прежде, чем на нем появилось иное выражение, — закончил фразу. Им с генералом за все эти годы довелось испытать многое, и Джеку не хотелось огорчать его, но иного выхода не было.

— Я сознаю, сэр, что вы оказали мне большую честь, предложив вновь зачислить меня в драгуны. И если я вынужден отказаться, то, поверьте, делаю это с тяжелым сердцем.

— Как это — «отказаться»? — Теплота в голосе Бургойна сменилась опасным холодком. — А отдаете ли вы себе отчет в том, что отказываете не мне? Вы отказываете вашему королю! И вашему отечеству!

— Я отдаю себе отчет в том, что это может быть воспринято именно таким образом.

Бургойн фыркнул.

— "Может быть"? Будет воспринято! Англия ведет войну с проклятыми мятежниками. Ареной боевых действий стали земли, которые вы знаете лучше кого бы то ни было во всем королевстве. И вы отказываетесь помочь родине? Здесь не может быть никаких «может быть»!

Хотя Джек и ощутил, что краснеет, он попытался говорить ровным тоном:

— При всем моем уважении, сэр, здесь, в Англии, тоже немало людей, которые не рвутся подавлять бунт. А есть, как я слышал, даже и такие, кто относится к мятежникам с сочувствием.

— Да, и я хорошо помню, как часто ваши симпатии оказывались на стороне тех, кто примкнул к так называемому «делу свободы». Эта все ваша матушка-ирландка, благослови Господи ее красоту. Но симпатии симпатиями, а это — совсем другое дело! Вы — офицер Короны! Черт побери, вы — офицер моего полка!