Но вот однажды Федька, бесцеремонный, как и подобает всякому щенку, переступил в озорстве своем какую-то, только собакам ведомую грань. Братишка тут же поставил молокососа на место. Может, пристукнул лапой. Может, слегка прикусил. Федька заорал. Роберт Иванович, не разобравшись, в чем дело (и вообще находясь в то утро в расстроенном самочувствии), ударил Братишку. И — все!
Братишка повернулся и ушел. И с этого дня стал ночевать на нашем крыльце. Закидуху, если встречал на улице, обходил стороной — как неодушевленный предмет. Даже морду отворачивал.
Так продолжалось с неделю.
Закидуха мучился раскаянием. Братишка держал фасон.
И вот однажды, выбрав из спецпайка мозговую кость покрупнее, Роберт Иванович пришел мириться.
Братишка в ожидании кормежки лежал на крыльце.
— Брат! — с чувством сказал Роберт Иванович, стоя у подножия лестницы и глядя на Братишку снизу вверх. — Извини дурака старого! Ей-богу, больше пальцем не трону!
Братишка слушал, глядя прямо в лицо своему хозяину.
На кость, которую Закидуха положил перед ним, он только посмотрел. Даже не понюхал. Хвост его лежал неподвижно.
— Мда… — вздохнул Роберт Иванович, видя такое к себе отношение. — Не хочешь, значит, простить? Ну и правильно! Так мне и надо, старому дураку!.. — повернулся и пошел очень огорченной походкой к калитке.
Братишка слегка встревожено смотрел ему вслед.
И только когда хозяин вышел на улицу, Братишка поднялся и неспешно побежал следом.
Кость, между прочим, он так и не тронул. Дескать, не подкупишь, а ежели прощаю, то единственно из великого моего человеколюбия и природного благородства души.
А Федьку с той поры он вообще отказался замечать.
Щенок уж и так и этак наскакивал на Братишку, разыгравшись. И тявкал на него с обидой, и чуть ли не за уши теребил! А тот только отворачивал морду и даже смотреть на Федьку избегал. Даже зажмуривался… Ну а когда Федька начинал чересчур уж докучать, Братишка поднимался и переходил на другое место, до такой степени не обращая внимания на щенка, что иной раз даже наступал на него. Вот такой был Братишка.