В магазин мы старались уходить украдкой от псов. Выжидали момент, когда они отлучались куда-нибудь, быстро собирались и кружными улицами, чуть ли не крадучись, уходили.

Обмануть, впрочем, их редко удавалось. На какой-нибудь из улиц мы вдруг слышали сзади мягкий топоток, развеселое шумное дыхание. Оборачивались — ну конечно же! — настигают нас наши обормоты, чрезвычайно счастливые оттого, что сумели разыскать нас, что не произошло постыдного прегрешения их собачьей службы, что не ушли хозяева на станцию без их бдительного конвоя.

Джек тут же норовил с налету лизнуть меня в лицо. Потом, развернувшись, бросался к жене, которая, привычным жестом защищая живот, кричала ему, тоже уже привычно: «Джек! Обалдуй! Не смей!» — и смеялась. Братишка, сдержанно, словно бы даже случайно лизнув мне руку, пристраивался впереди, и к магазину мы подходили как маленькая эскадра: Братишка-сторожевик впереди; жена моя — величавый дредноут и я, некий тощий фрегат, — позади; Джек, как торпедный неистовый катер, рыскал галсами вдоль дороги в надежде отыскать хоть какую-нибудь завалященькую в кустах опасность, грозящую нашему плаванию.

Украдкой мы ходили в магазин по двум причинам.

Во-первых, магазин был за линией железной дороги. А у нас уже, ей-богу, недоставало нервов смотреть, как кидаются собаки прямо под колеса проносящихся поездов. Ведь промахнись они на какой-нибудь миллиметр в смертельных своих играх с железной дорогой, и тогда…

А вторая причина заключалась в том, что возле магазина, как сказано, постоянно крутилась банда бродячих собак, и появление наших гладких, с лоснящейся шерстью, сытых и довольных действительностью Джека с Братишкой не могло не вызывать взрывов классового собачьего антагонизма.