Но когда я теперь держала в руках любимую книгу и, перелистывая страницу за страницей, искала в ее удивительных картинках того очарования, которое раньше неизменно в них находила, — все казалось мне пугающе-мрачным. Великаны представлялись долговязыми чудищами, лилипуты — злыми и безобразными гномами, а сам Гулливер унылым странником в неведомых и диких краях. Я захлопнула книгу, не решаясь читать дальше, и положила ее на стол рядом с нетронутым пирожком.

Бесси кончила вытирать пыль и прибирать комнату, вымыла руки и, открыв в комоде ящичек, полный красивых шелковых и атласных лоскутков, принялась мастерить новую шляпку для куклы Джорджианы. При этом она запела:

В те дни, когда мы бродилиС тобою, давным-давно…

Я часто слышала и раньше эту песню, и всегда она доставляла мне живейшее удовольствие; у Бесси был очень приятный голос — или так по крайней мере мне казалось. Но сейчас, хотя ее голос звучал так же приятно, мне чудилось в этой мелодии что-то невыразимо печальное. Временами, поглощенная своей работой, она повторяла припев очень тихо, очень протяжно, и слова «давным-давно» звучали, как заключительные слова погребального хорала. Потом она запела другую песню, еще более печальную:

Стерты до крови ноги, и плечи изныли,Долго шла я одна среди скал и болот.Белый месяц не светит, темно, как в могиле,На тропинке, где ночью сиротка бредет.Ах, зачем в эту даль меня люди послали,Где седые утесы, где тяжко идти!Люди злы, и лишь ангелы в кроткой печалиСироту берегут в одиноком пути.Тихо веет в лицо мне ночная прохлада,Нет ни облачка в небе, в звездах небосвод.Милосердие бога — мой щит и ограда,Он надежду сиротке в пути подает.Если в глушь заведет огонек на трясинеИли вдруг оступлюсь я на ветхом мосту, —