Вот и все. Три человека, из которых один спал, а двое молча смотрели на меня. Больше ничего не было, не считая мебели, картин, фотографий, пальто, зеркала, чайного прибора, тапочек, выглаженной и сложенной одежды, бумаги, газет, сумки со сломанной удочкой, очков на шнурке... предметов, которые мне один за другим попадались на глаза, нарушая тем самым неподвижность представшей моим глазам живой картины. Ее откровенная домашность (я оценила это, еще стоя на пороге) меня ни секунды не удручала.
Диван заскрипел. Послышался вздох. Она поднялась, прижимая руку ко лбу.
- Боже милостивый, - пробормотала она ошеломленно. - Я тут сплю, а время идет.
Она встала и с выражением человека, думающего о совсем других вещах, пошла пошатываясь по комнате, где все было вверх дном. Увидев меня, она, извиняясь, пожала плечами и всплеснула руками.
Мы с дочерью завтра уезжаем. Мы поздно начали собираться.
Я понимающе улыбнулась.
Мужчина тоже ожил. Стоя рядом со столом, придвинутым к боковой стене, он переставил книги и цветы и снял "бабу" с чайника.
- Идите пить чай, - сказал он.
Он посмотрел вначале на меня, потом на Дженнифер Винкелман. Ребенка нигде не было видно.
Несколько минут мы посидели все втроем, поставив локти на стол, и разговаривали, как старые знакомые, по существу, не стесняясь.
- Я решила добираться в Англию на теплоходе, - сообщила мне Дженнифер Винкелман.
А я спросила:
- Откуда он отплывает?
- Из Хук-ван-Холланда, - ответила она, дуя на свой чай.