— Но что значит твое «почти»?

— Видишь ли, прежде чем заказывать подвенечное платье, она желала бы уяснить одну деталь. При благородстве характера и прочих достоинствах Кора совершенно не выносит всего, что хотя бы отдаленно напоминает доброе дружеское подшучивание или розыгрыш. Будь у меня такая склонность — это ее собственные слова, — она и разговаривать со мной не стала бы. И вдруг, такое невезенье — она, похоже, прослышала о моей маленькой шалости в «Трутнях» — да ты, Берти, я уверен, и забыл об этом.

— Отнюдь!

— Нет, нет, не то чтобы забыл. Никто так славно не смеется, вспоминая об этой шутке, как ты, Берти. Так вот: не мог бы ты при первом же удобном случае со всей решительностью объявить Коре, что в этой истории нет ни крупицы правды. В твоих руках, старина, мое счастье, понимаешь? Разумеется, после таких слов у меня не было выходя. У нас, Вустеров, свой кодекс чести.

— Что ж, ладно, — сказал я без тени энтузиазма.

— Ты настоящий друг, Берти!

— Когда я увижу эту несчастную?

— Не называй ее несчастной. Я уже все продумал — сегодня мы придем к тебе обедать.

— Что?

— В половине второго. Решено. Отлично. Превосходно. Спасибо, Берти, я знал, ты не подведешь.

Он ушел, а я обратился к Дживсу, который возник рядом с подносом.

— Сегодня обед на троих, Дживс.

— Слушаю, сэр.

— Всему есть предел, Дживс. Помните, я рассказывал о шутке, которую сыграл со мной мистер Глоссоп в «Трутнях»?

— Да, сэр.

— Уже который месяц я лелею мечту о расплате. А теперь, вместо того чтобы повергнуть его в прах, я должен потчевать изысканными яствами Таппи и его невесту, всячески их ублажать и исполнять роль ангела.

— Такова жизнь, сэр.

— Вы правы, Дживс. Что у нас здесь? — спросил я, обследуя поднос.

— Копченая селедка, сэр.

— Меня не удивило бы, — сказал я, ибо пребывал в философском расположении духа, — меня не удивило бы известие, что и в жизни селедки не все идет гладко.