
Что же до его матери, то в ней я снова и более полно увидел особу поистине высокородную. Даже то, как она ходила по траве этой ложбины, беседуя с сыном, свидетельствовало одновременно об утонченности и о силе характера, свойственных лишь женщинам исключительным.
Странно было видеть, как она ступает по траве: шаг ее был тверд, и все же она выбирала, куда ступить, словно ожидала, что ее нога вот-вот попадет в водяную лужицу. Из-за этого ей приходилось повыше поднимать ноги, будто шагает аист или – в ее случае – какая-то более экзотическая птица, вроде обитающего в пустыне страуса или фламинго, о которых я слышал в южных краях.
А ее лицо то и дело совершенно менялось. Говорят, эта черта характерна для красивых женщин; быть может, такая неуловимость и есть существенная часть красоты. Сердце мое снова забилось от волнения и тревоги. Снова непонятный свет озарил мою душу. Мною до такой степени овладела застенчивость, что, возникни необходимость с ней в тот момент заговорить, моя угрюмость граничила бы с невоспитанностью.
Но этого не случилось. Я напомнил всем о том, что нужно спешить, и велел побыстрее садиться на лошадей. На этот раз я посадил Луи на своего коня и сказал, что будем ехать, пока совсем не стемнеет.
На небо вышли ранние звезды. Ночной ветер еще не проснулся, и роса на полях была не слишком обильной, так что мы не чувствовали холода. Благоухание вечера утишило нервное напряжение, которое мы испытывали в пути.
Мы проезжали через поля на вершинах холмов, спускались в благословенные глубокие долины, огибали по краю нивы, пересекали тучные луга, совершая намеченный путь. Лишь коровы, жующие свою жвачку, глядели на нас, лежа темными тенями в густой траве. Раза два, когда мы проезжали слишком близко, они находили необходимым подвинуться; тогда они неловко поднимались, вставая сначала на колени, и качали огромными головами.
Мы шли легким галопом, и вскоре голова мальчика прижалась затылком к моему животу – он заснул. Я поудобнее взял поводья – так, чтобы он был в большей безопасности и не мог свалиться во сне.
