– Нет ли здесь, в этом доме, Джеймса Роза?

Никакого ответа.

Я продолжал:

– Я Уильям Форд, впустите меня.

– Нет-нет, ни за что! Я опасаюсь всех.

Да, это был Джимми Роз!

– Откройте же мне, Роз, впустите в дом, старина. Ведь я ваш друг.

– Никогда в жизни! Я не доверяю ни единому человеку.

– Откройте, Роз, доверьтесь хотя бы мне одному.

– Уходите, не то…

При этих словах внутри дверного замка послышался какой-то скрежет, но вставлялся в него вовсе не ключ, а, как мне показалось, длинное узкое дуло. Охваченный ужасом, я бросился бежать без оглядки.

В те времена я был еще молод, а Джимми едва перевалило за сорок. Я встретился с ним снова спустя двадцать пять лет… Какая разительная перемена! Тот, кого я предполагал увидеть – если суждено нам было свидеться вообще – сникшим, изможденным, одряхлевшим, мертвенно-бледным, но непримиримым мизантропом, – о диво! предстал предо мной с цветущими, как и прежде, розами Шираза

Ах, бедный Джимми – Господь, спаси нас и сохрани, – бедный, бедный Джимми Роз!

Когда случилось несчастье, кредиторы Джимми – недавние его друзья – открыли настоящую травлю, намереваясь засадить беднягу в тюрьму. Джимми, спасаясь от преследований и не желая никого видеть, затаился, словно в берлоге, в старом заброшенном доме, где едва не лишился рассудка от одиночества, однако исцеляющее время постепенно вернуло ему душевное здоровье. Надо полагать, сердце Джимми, от природы доброе, никогда не позволило бы ему стать человеконенавистником. К тому же стремление избегать ближних, несомненно, показалось ему греховным.

Горький удел нередко ждет тех, кто продолжает лелеять в себе прежнее чувство достоинства. Что может быть горше участи того, кто раньше слыл богачом и беспечнейшим из смертных, а ныне вынужден робко и униженно жаться по углам роскошных гостиных, где его терпят только как старого чудака? Такова была участь Джимми.