— Дружище, если только меня примут, я останусь здесь насовсем!

Грешам повернулся и торжественно пожал мне руку:

— Такие люди, как ты, Шерберн, нужны в Эмити. Тебе тут будут рады.

Наверное, по этой причине он и спешил меня со всеми помирить. Двое уже стали моими друзьями с его легкой руки, а теперь он заявил, что мы немедленно пойдем к Тому Кеньону.

Вот это мне не понравилось! Судите сами: я ударил Кеньона у всех на виду, и ему оставалось только одно — отплатить мне той же монетой. По законам Запада, по крайней мере в те дни, подобные долги следовало возвращать с процентами. Я опасался, что мое появление на пороге дома Кеньона приведет его в бешенство, о чем и не постеснялся тут же сказать Грешаму.

Но тот, представьте, только отмахнулся и заявил:

— Если человек хочет жить в Эмити спокойно, он должен усмирять свой гнев. Например, я, Шерберн, перестал носить с собой огнестрельное оружие. Вот и сейчас у меня нет при себе револьвера. Беру его только в те дни, когда нужно идти по следу этого краснокожего упыря, этого… этого…

Как видно, он и сам не всегда мог совладать со своим гневом. Я не верил моим глазам: хладнокровие, с которым Питер до сих пор держался, даже когда рассказывал про гибель брата, неожиданно его покинуло. Но благодаря именно этому всплеску я проникся к нему еще большей симпатией. До этого он казался мне слишком уж правильным; увидев же, что он, как и я, способен ненавидеть — пускай даже какого-то индейца, — захотел вновь пожать ему руку.

Однако куда сильнее меня поразило то, что он сказал насчет револьвера.

— Постой, Грешам, это правда, что ты ходишь без оружия? — решил я уточнить.

— Ну конечно, Шерберн. Разумеется, правда.

— Хочешь сказать, — не унимался я, — что у тебя и сейчас нет револьвера под мышкой? Что ты выехал из Эмити, рискуя в любой момент встретиться с индейцами, и, если бы это произошло, дрался бы голыми руками?