Но Джордж не был намерен рисковать: такое могло повториться.

— Ведь она мое дитя, — молил старик.

— Я не потерплю больше таких вещей, — вдруг разозлившись, сказал Джордж. — Она глупая девчонка!

— Я понимаю, баас, я понимаю. Конечно, глупая. Но ©на ведь такая молодая, и она мое дитя.

Но и эта последняя мольба старика, произнесенная слабым скрипучим голосом, не тронула Джорджа.

Наконец решено было отправить девушку в миссионерскую школу, за пятьдесят миль отсюда, Джордж будет платить за нее. Он не хотел больше ее видеть, хотя она до отъезда несколько дней слонялась у черного хода. А в ночь перед тем, как отправиться в далекий путь на свое новое место, куда должен был сопровождать ее один из братьев, она даже пыталась проникнуть к Джорджу в спальню. Но он запер дверь. Говорить было не о чем. Отчасти он винил во всем себя. Не надо было давать ей повода: кто знает, что может вообразить женщина с таким примитивным развитием из-за простой косынки! Во всяком случае, он держал себя с нею так, что «ей взбрели в голову какие-то фантазии», и в этом он виноват сам. Это ее появление возле бассейна было вызовом, открытым предъявлением прав на него, провокацией, возможные последствия которой испугали его. Испугали еще и потому, что всего этого могло и не быть, если бы он не избаловал ее.

Однажды вечером, через неделю после ее отъезда, собираясь ложиться спать, он вдруг схватил с туалетного стола фотографию лондонской знакомой и швырнул в комод. Он несколько недель подряд вспоминал дочь (или внучку) старого Смоука с каким-то неприятным томлением в теле, пока к нему не явилась другая.

Он ждал этого, но сам ничего не предпринимал. Он не решался соблазнить какую-нибудь девушку, потому что не хотел, чтобы Смоук упрекал его.

Как-то вечером он сидел на веранде и курил, задрав ноги на барьер и глядя на огромную желтую луну, которая всходила над кромкой леса сбоку от дома.