- Прямо красавец.

Джош, морщась от досады, вступает в дым, почти готовый ощутить его сопротивление. Старая скамья под окном вся шатучая, продолговатая подушка соскальзывает с сиденья, сверху выступает подоконник и приходится как раз под лопатки, где неудобнее всего.

- На тебе хорошо сидят вещи, Джошуа. Это преимущество худых людей. Надеюсь, ты любишь хрустящие хлопья? Они вот тут.

Джош тяжело дышит. Старается взять себя в руки. Отодвигается от впивающегося в спину подоконника.

- Я не знаю, что такое хрустящие хлопья.

- Полей их сметаной и прибавь сверху ложечку меду. У нас здесь сахар не употребляется.

- У нас дома тоже, - с вызовом. - Я люблю все горькое.

- Да? Из-за этого ты, возможно, такой худой. Положи меду. Тебе полезно.

Он дышит все тяжелее, он старается смолчать, но его бесит, что она на него не посмотрела, что она стоит к нему спиной и что сковородка на огне так громко скворчит - совсем неподходящий звук, когда от одного слова, того и гляди, случится взрыв, которого непременно надо избежать.

- Прочитай молитву, Джошуа. Мы в этом доме уже полстолетия не садились к столу, не призвав на пищу божьего благословения.

- Вы взяли мои стихи! Это шпионство!

И застыл в болезненном ужасе, испуганный тем, что произошло, одновременно готовый и забрать свои слова обратно, и пойти дальше, чтобы довести дело до шумного, скандального конца. Сейчас она обернется, накинется на него, закричит, как он. Но она не закричала.

- У меня не было намерений за тобой шпионить, Джошуа. Это нехорошее слово. Молитву не обязательно читать вслух, можешь сказать про себя, но помолись непременно.

- Что вы сделали с моими стихами? - все еще с надрывом.

- Прочла. Больше ничего. А теперь произнеси молитву и ешь скорее хлопья. Яичница уже готова.

Джош борется с собой. Его так и подмывает трахнуть кулаками по столу, чтобы заплясали тарелки и ложки. Но он сдерживается.