Но впереди -- ни машины, а в зеркальце далеко позади видны только Джон и Сильвия. Мы пока не в Дакотах, но просторные поля подсказывают, что мы приближаемся. Некоторые -- сплошь голубые от цветущего льна: он колышется длинными волнами, словно поверхность океана. Изгибы холмов круче, чем прежде, теперь они высятся над всем остальным, кроме неба -- оно кажется еще шире. Фермы вдали -- такие маленькие, что их едва можно различить. Земля начинает раскрываться. Не существует какого-то места или четкой линии, где Центральные Равнины заканчиваются, а Великие -- начинаются. Смена постепенная -- как сейчас, она застает врасплох. Будто выходишь в открытое море из какой-нибудь щелистой гавани, замечаешь, что накат волн стал больше, оглядываешься -- а земли уже не видать. Деревьев здесь меньше, и внезапно я понимаю: они больше не местные, их сюда привезли и высадили вокруг домов для защиты от ветра. Там же, где их не сажали, ни подлеска, ни неподросшего молодняка нет -- одна трава, иногда дикие цветы и сорняки, но в основном -трава. Начинаются луга. Мы в прериях. У меня предчувствие, что никто из нас полностью нэ представляет, какими будут четыре июльских дня в этих прериях. Когда вспоминаешь автомобильные поездки через них, то в памяти всплывают всегда одна плоскость и огромная пустота, насколько хватает глаз, крайняя монотонность и скука, -- а ты все едешь, за часом час, никуда не приезжая и не зная, сколько это еще будет продолжаться: без единого поворота, безо всяких перемен на поверхности, простирающейся до самого горизонта. Джона беспокоило, что Сильвия может быть не готова к таким неудобствам, и он сначала хотел, чтобы она добралась до Биллингса, Монтана, самолетом, но мы с Сильвией отговорили его. Я доказывал, что физический дискомфорт важен только когда не то настроение. Тогда только пристегиваешься к тому, что доставляет неудобство, и именно его называешь причиной. Но если настроение -- в порядке, то физический дискомфорт почти ничего не означает.