— Экая уйма народу сейчас в Италию валит! Тухло стало в Берлине? — спрашивает он.
— Паники еще нет, — отвечаю я, — но каждому ясно, что…
— Kreig ist verloren, — добавляет горец.
Эта фраза отпечатана в мозгу каждого из нас. Если кто и хранит еще тени надежд, то здесь, в ближнем тылу итальянского фронта, они тают, как дым. Тыл фронта мертв. На станции нет ни эшелонов со снарядами, ни платформ, загруженных покрытыми брезентом пушками и авто. На лицах немногих немецких офицеров печать бесконечной усталости и того же, что и у нас — отупения… покорности неизбежному.
— Kreig ist verloren. Kaput!
— Вы в карты азартничали? — неожиданно спрашивает меня ахтырец.
— Нет. Не люблю карт.
— А я играл прежде. Так вот, когда игрок «кураж потеряет», то кончена его полоса. Все его карты будут биты…
— К чему вы это?
— Немцы-то, разве не видите, тоже «кураж потеряли», как мы, отдав Харьков. Теперь им — крышка… гроб…
— А нам?
— Веревка, — спокойно отвечает горец. — Что может быть иное?
Иного ждать трудно. Красные — на Одере и в Венгрии. Почему мы спешим в Толмеццо? Не все ли равно? Едем потому, что надо что-то делать. Так легче.
Грузимся ночью. В вагоне, заваленном тюками с обмундированием для казаков генерала Доманова, все русские. Сидим на соломе, среди луж от талого снега.
И все друг от друга что-то прячем; скрываем, потому что боимся сказать громко, как горец: «Веревка».
От двери теплушки, через которую видны заснеженные отроги Альп, стелется бархат грудного контральто:
Я помню эту девушку еще gо Пятигорску. Она — кабардинка, кажется, была в комсомоле, писала неплохие стихи и печаталась в местных газетах. Теперь она их поет. О Кавказе — в Альпах, по-русски.