– Три часа.
– А, дядя Роберто! Как дела?
– Устал. Прогулялся по парку Лесама, а потом дошел до площади Конституции.
– Не стоило бы вам столько ходить, дядя Роберто.
– Площадь Конституции – это там, где Южный вокзал.
– С вами, дядя Роберто, всегда узнаешь что-то новенькое.
– Ах ты моя глупышка, – говорит дядя Роберто. – Ну-ка, помоги мне с альбомом.
– Дядя, а мы на вас жребий тянули. Я проиграла. Это ужасно, но если вы дадите мне немного коньяка…
– Коньяк – в три часа дня, да еще в жару! О tempora, о mores.
– Дядя Роберто, ну совсем чуть-чуть. Только промочить горло.
Лаура ждала, пока они уйдут. Fireworks, feux d'artifice, «Этель Уотерс, Этель Уотерс, черный голос ночи, – подумала Лаура, втягивая в себя запах клубка. – Стоит кому бы то ни было взять кого-то под руку, меня бросает в дрожь, начинает кружиться голова, опять появляется эта болезненная чувствительность, слышатся глупые слезливые песенки, квартет Бородина, смерть ослика Платеро. Ты нас видишь, Платеро? Платеро, ты ведь нас видишь? Сколько горькой соли спрятано под кожей и только ждет своего часа, слезы, слезы, tears, idle tears and so on Она еще раз полоснула ножницами по нитке, которая вновь, невредимая, проскользнула между лезвиями клинка Сабло. Она еще раз втянула в себя запах клубка – без удовольствия, просто сдаваясь на милость победившего кошмара. Донья Бика сейчас, наверное, проводит сиесту в соседней комнате. Мать Лауры, для всех – донья Бика, мамочка – для младшей, Моньи, она ведь еще совсем ребенок. Донья Бика войдет в комнату для шитья, одетая в неизменный послеобеденный пеньюар, соберет все клубки и доделает работу. Ей нравилось доделывать то, что начинали ее дочери. «So spoke a dear old mother…»