Над лесом кружились легкие осторожные снежинки.

В чуме старого якута валялось на полу раздавленное круглое зеркальце, на него таращил глаза белобородый старик с иконы…

А по таежным селениям и стойбищам на лошадях, на оленьих упряжках, на собаках ехала, мчалась, шагала Нажива, неся с собой горе и голод. Сотни, тысячи соболиных шкурок валились и валились в ее бездонный мешок. А она требовала: «Мало, мало, мало!»

Охотники, подчиняясь ее воле, снова и снова уходили за дорогим зверьком.

Оскудели безбрежные русские леса соболем. Его преследовали и уничтожали без жалости, без раздумий. В шестнадцатом веке только из части покоренной Сибири вывозили по двести тысяч шкурок в год. В девятнадцатом вся Сибирь смогла поставлять только сто тысяч. А в начале нашего века добыча его сократилась до тридцати тысяч. Редкостью стал он на Урале, в Якутии, на Алтае. Только в самых глухих и дальних таежных уголках еще хоронился зверек.

Почти исчез в забайкальских лесах самый дорогой баргузинский соболь, шкурка которого — темная и пышная — ценилась особо.

Беда грозит таежному зверьку — быть совершенно истребленным.

Пройдет немного лет, и его не станет совсем. И невозможно оградить его от гибели, если не обрубить загребущие лапы Наживе.

…Вот что мог бы рассказать Дикарь об истории своего рода, если бы мог это сделать.

Так думал Костя.

— Между прочим, — сказал он жандарму, — даже история этого зверька приводит к мысли о необходимости революции.

Жандарм недоверчиво посмотрел на лес, на Костю и сердито задергал усами.

ЗАКОЛДОВАННЫЙ СОБОЛЬ

Поселился Дикарь на склоне двугорбой горы. Здесь стоял лохматый кедрач. Он был настолько густ, что подгнившие великаны не могли упасть и умирали стоя, опершись обломанными сучьями на плечи соседей. Когда налетал ветер, они скрипели, словно жалуясь на старость.