- Да. Я тоже.

- И отец наш найдется...

С того страшного воскресного утра, когда почтальон принес бумажку со словами "Пропал без вести", мать ни разу не заговаривала об отце. Только вот сейчас, здесь за городом, где стояла снежная тишина, зеленели совсем по-новогоднему сосны посадок, покрытая стеклянным кружевом, убегала за горизонт колея, дымились конские яблоки, предвещая весну...

- Не надо мам...

- Это я от радости, сынок... Дожили все-таки до весны... Я уж думала, не доживем...

- Ну, что ты, мама...

- Ах, сынок, сынок... Ты не знаешь, как мне было тяжело. Мои дочки... Девочки мои... Нет их больше...

- Перестань, мам... Не плачь.

- А я и не плачу.

Мать отвернулась и сказала неожиданно твердо:

- Даже если, не приведи господь, наш отец совсем не найдется, теперь я уверена - выживем. Ты вон какой большой вымахал. Войне-то конец скоро. Погнали наконец проклятого!

Они одновременно услышали гул. Со стороны деревни низко заходил самолет Он шел против солнца, и отсюда нельзя было узнать, чей это самолет. Скорее всего наш возвращался на аэродром. Фашисты не летают в одиночку, да еще днем, да еще так низко.

Впереди самолета бежала тень, переламываясь на склонах оврага, как сказочный зверь-поводырь. Неожиданно самолет взял левее и понесся прямо на них. Прежде чем мать и сын увидели свастику, они уже знали, что это немецкий самолет. Они упали лицом вниз на дорогу. Они упали машинально, как привыкли падать во время бесчисленных бомбежек, хотя оба знали, что это конец Летчик, раз он свернул на них, будет стрелять из пулемета, а в лежащего человека стрелять намного удобнее, чем в бегущего.