Впереди трудная ночь. Ночь, которую надо выстоять на ногах, петь псалмы, читать молитвы, славить имя Христово. И где-то в полночь хористы вышли вперед. Ударил по лавке звучным камертоном дед Михайло, чтобы хор настроился на ноту «ля», взмахнул рукой, и грянул хор: «Христос воскрес из мертвых смертию на смерть наступи и гробным живот дарова…»

Каменский хор был одним из лучших в долине. В раскольничьих деревнях Варпаховке, Кокшаровке такого хора не было, какой создал дед Михайло.

Старообрядцы не признавали мирской музыки, за балалайку или гармошку голову оторвут охальнику. Все это – ляхетство и никонианство. А вот петь любили.

Журчали голоса баб, в них вплетались детские подголоски, басовито гудели мужики. Падают голоса вниз, вверх, стонут и плачутся…

Пел хор, а тут шепот не к месту:

– Степан Ляксеич, твоя женка рожает…

– Эк приспичило, нашла время. Ну ин ладно, слышь-ка, баба Катя, ходи примай роды.

– Еще корчатся в муках Лагутиха и Журавлиха.

– Эка напасть! Трое в одночасье, – заворчал Михайло. – Без Кати хор порушится. Вот те нашло на них.

Повитуха баба Катя, хотя ей от роду было не больше тридцати, вынырнула из молельни и побежала к роженицам. В ночь, на пасху Христову, родились три малыша-крепыша, голосистые, неуемные.

А утром Михайло Падифорович Бережнов долго рылся в пожелтевших листах своей летописи, искал завет ушедших на покой предков. За сто с лишним лет многое позабылось. Вот оно, завещание: «Мы, побратимы, Устин Бережнов, Петр Лагутин, Роман Журавлев, завешаем: кто родится в один день одного года в роду нашем и мужского пола, того назвати нашими именами и считати отродясь побратимами. Такое угодно богу, допустимо божьим промыслом, ибо рождение побратимов – бысть нашим вторым рождением. Слава тебе, боже. Аминь». Эти слова были записаны самим дедом Михаилом, когда побратимы состарились и готовились на вечный покой.