Боцман, как говорят англичане, «потерял свой нерв». Он с трудом скрывает это. Распоряжения отдает торопливо, не глядя мне в глаза. Он нервничает, льстит мне. Мы поменялись ролями. Теперь боцман служит предметом насмешек.

– До капитана дошел слух, что ты угрожаешь боцману, – говорит мне старший штурман.

– Передайте капитану, что боцман сочиняет, – дерзко отвечаю я и поворачиваюсь спиной к штурману.

В другое время штурман за такую дерзость спихнул бы меня с мостика, но у меня на поясе нож, в руке молоток, и дерусь я не по-джентльменски, – лучше не связываться.

– Русские добродушны, но отчаянны, когда их разозлишь… – подслушал Питер разговор двух штурманов.

Да им лучше не связываться со мной. В моих несчастьях, в уродстве моем виноват не только боцман…

Мы вступили в полосу самых сильных штормов. Пароход наш, делая не более трех узлов в час, грудью пробивает себе дорогу сквозь огромные горы волн. Иногда удары бывают такой силы, что судно, кряхтя, содрогаясь всем своим корпусом, отступает назад, и водяные обвалы рушатся на палубу покрывая все и всех.

Наша вахта, отработав свои часы, спустилась в кубрик. Не успели стащить сапоги, как раздалась команда:

– Все на палубу!

Стремглав рванулись из кубрика…

– На корму! – кричит штурман.

Волной разбило навес для австралийских овец. Обезумев от страха и шума волн, овцы отчаянно вырываются и с диким блеянием прыгают за борт, принимая почерневшую поверхность океана за землю. Капитан орет, ругается, топает ногами…

Но что можем сделать мы, шестеро матросов? Овец сто двадцать штук, а палуба уходит из-под ног. Вода швыряет и нас и овец от борта к борту. Крики, проклятья, блеяние, шум – все слилось в какой-то адский концерт. Я быстро прихожу в себя.

– Ага, гад! – злорадствую я при виде капитана. – Это тебе за бочку! – Несмотря на отчаянное брыкание, мне удалось поймать за задние ноги двух овец. Но в этот момент палуба так круто накренилась, что, казалось, еще немного – и судно перевернется. Меня! вместе с овцами понесло к борту…