— Из какого цеха?

— Из пятого, — ответила Люська и прошла на середину комнаты, виляя бедрами, как манекенщица в демонстрационном зале ГУМа.

— Кадры Широкого, — сказал редактор.

— Совершенно верно, — Люська расплывалась в улыбке и щурила глаза, будто рассчитывала на поцелуй.

— Что у вас стряслось?

— Андрей Петрович, мы принесли фельетон.

Редактор поправил шарф, зябко поежился. Сказал:

— Давайте. Не подходите близко, гриппую.

Я протянула ему конверт. Он быстро просмотрел рисунки, бросая по одному на пишущую машинку. Усмехнулся откровенно и произнес:

— Какой идиотизм!

У меня екнуло сердце. Я подумала — сейчас упаду. Он все понял. Как-то виновато заспешил:

— Я не о фельетоне. Я о стульях. Фельетон — молодцом! — Опять поправил шарф, потер подбородок. Словно рассуждая вслух, сказал:

— Четыре клише заказывать. Дороговато. Но ничего. Надо! Ваша работа? — он обращался ко мне.

— Моя.

— Вы недавно на фабрике? Я не знаю вашей фамилии, — он говорил будто бы извиняясь, но вместе с тем голос, который я слышала, был голосом человека, уверенного в себе. Мне было лестно, что он хорошо оценил мой труд, что он говорит именно со мной, а не с Люськой.

— Меня зовут Наташа — сказала я.

— Буров, — представился он. И добавил после паузы, — Андрей.

— Значит, можно располагать, — напомнила о себе Люська.

— Можно, — ответил Буров.

— До свиданья, — сказала я.

— Именно... до свиданья, — подчеркнул Буров. — Я надеюсь, что это не последние ваши рисунки для «Альбатроса».

— Не знаю, — смутилась я.

В коридоре Закурдаева спросила: