— Прямолинейность — твой враг.

— Нет. Только слабость.

— Ты должна быть сильной.

— И умной и смелой. И не бояться скуки... — я, кажется, форсировала голос.

— Тебе скучно, — догадалась Луговая.

— Немножко. Я ходила к рыбакам. У них сети длинные, как щупальца.

— Сети не могут быть похожи на щупальца.

— Похожи. Очень похожи, Анна Васильевна.

Потом наступила пауза.

Такое случается в разговоре, когда все уже высказано с расхристанной откровенностью или, наоборот, когда нужно сообщить что-то важное и для этого собраться с духом.

На таксофоне вспыхнуло табло: «До окончания разговора осталось тридцать секунд». Я вновь бросила в железное чрево пятнадцать копеек.

Луговая сказала:

— Я приходила к тебе поливать цветы. Достала из почтового ящика почту. На твое имя поступила бандероль...

Начинается.

— У вас мрачный голос. В бандероли оказались гнилые фрукты, письма анонимного характера? — Я нервничала. Это было ясно.

— Судя по всему, в бандероли книга, — спокойно ответила Луговая.

— Надеюсь, она не заминирована.

— Я тоже надеюсь.

— Тогда в чем же дело? — едва не кричала я.

— Бандероль от Бурова.

Я молчала долго. Дважды опустила в таксофон по пятнадцать копеек. Наконец решилась спросить:

— Его книга?

Луговая ответила протокольным голосом:

— Бандероль не вскрывала.

— Тогда вскройте. Сразу же!

— Я оставила бандероль в твоей квартире. Но книга, видимо, его. После двух лет молчания он не посмел бы прислать что-то другое.

Она не знала Бурова. Впрочем, знала ли его я?

Вздохнув, сказала:

— Может быть...

— Это твоя победа.

— Победы бывают разные. — Я понимала все слишком хорошо.

Луговая сказала сухо:

— Утешать тебя нет времени. Завтра выступаю на конференции. Попробуй разобраться во всем сама.