Она. обычно всюду таскала его за собой: боялась схватить простуду и получить осложнение от холода – спазматический ревматизм, он-то и свел ее в могилу. Я говорю о Хотчкисс, Анне Матильде Хотч-кисс, может, вы ее знаете? Высокая, довольно сутулая дама, в верхней челюсти остались два передних зуба, а нижняя совсем отвалилась, так теперь прикручена проволокой. Над левым ухом – длинная прядь волос цвета ржавчины, а над правым – покороче. Слева не хватает ребра, а в предплечье – одной кости: потеряла в драке. Бывало, ходила развалистой походкой, подбоченясь, задрав нос. Такая была легкая, непринужденная, а теперь вот лежит развалиной, как битая чаша.

– Боже сохрани! – невольно вырвалось у меня. Вопрос в столь неожиданной форме застиг меня врасплох. Пытаясь загладить свою бестактность, я поспешно произнес:

– У меня и в мыслях не было непочтительно отозваться о вашей подруге, но я не имел чести знать Анну Матильду Хотчкисс. Кстати, вот вы говорите, что вас обокрали. Это, конечно, возмутительно, но если судить по сохранившимся фрагментам вашего наряда, этот саван был дорогой штукой в свое время. Как же…

Жуткий оскал на полуистлевшем черепе с остатками ссохшейся кожи, означавший хитрую многозначительную улыбку, что красноречивее слов, подсказал: когда Джон Бакстер Компенхерст приобрел свой наряд, покойник с соседнего кладбища его лишился. Это подтверждало мою догадку, но я попросил гостя отныне объясняться только словами, ибо мне трудно что-нибудь понять по выражению его лица, ведь его самой выразительной гримасе – увы! – недостает живого огня. Улыбки же вообще неуместны.

Так вот, мой друг, – продолжал свой рассказ бедный покойник, – я вам сообщаю только факты. Два самых старых кладбища – мое и то, что подальше, умышленно заброшены нашими потомками. Они не пригодны для обитания. Мало того, что здесь развиваются костные болезни – а это немаловажный фактор в сырое время года, – здесь пропадает имущество.