Еще до всех хаотических пертурбаций своей взрослой жизни Эдвард отчетливо ощущал, что в нем что-то не так, чувствовал некую странную обреченность, даже в биологическом смысле — вероятно, дело как раз и было в корнуоллском прошлом. Над Эдвардом словно тяготело какое-то проклятие. В школе и потом, позже, его называли из-за этого задавалой, ханжой, святошей, говорили даже, что он с приветом. Эдвард не особенно из-за этого расстраивался и даже не чувствовал себя отверженным и одиноким, но временами ощущал необъяснимый таинственный страх. Порой ему казалось, что кто-то преследует его. Он даже воображал себя преступником, например террористом, исправившимся, но знающим, что прежние товарищи за ним следят и хотят убить. Он смутно припоминал, как в детстве они с Рэндаллом затевали подобные игры. Позднее, когда ему исполнилось двадцать, он приобрел другой необычный и заставлявший задуматься опыт, но никогда ни с кем о подобных вещах не говорил.

Отец Эдварда так и не оправился после гибели Рэндалла, тот всегда был его любимцем. Рэндалл был веселым, Эдвард же — молчуном. И вот, к своему несказанному удивлению, Эдвард оказался владельцем Хэттинг-Холла. Событие это могло стать радостным, но оно лишь наполнило его тревогой. Правда, позже он убедился, что все идет почти как прежде. Прислуга, «люди», как называл их отец, — дворецкий и садовник Монтегю с женой, горничной Милли, — продолжали делать то же, что всегда, а может, даже больше, поскольку отец Эдварда Джералд Лэннион был более жёсток и дотошен, чем снисходительный и не такой требовательный «молодой хозяин». Эдвард по-прежнему большую часть недели проводил в Лондоне, но в издательстве уже не служил. Он пытался писать новый исторический роман и стихи.

И вот когда он начал уже успокаиваться и решил, что ничего никогда больше не случится, перемена как раз и произошла: зажегся яркий свет, и подул свежий ветерок.