— Я помню, Абду-Рахим. Помню. Многое случилось в эти четыре дня…

— Что же могло случиться? Русские ждут.

— Абду-Рахим, ты долго жил в Европе…

Неожиданный поворот головы.

— Помнишь Берлин, Винтергартен и отель в Шарлоттенбурге?

— Вы помните это не хуже меня…

— Я помню, но я стар.

Абду-Рахим встает и теперь уже ясно видит подпись на бумаге.

— Мы давно знаем друг друга, Мирза Али-Мухамед. Говорите, что думаете…

— Абду-Рахим! Завтра ты получишь паспорт и деньги. Завтра же ты возьмешь свою женщину и уедешь в Европу.

— Завтра?

Абду-Рахим встает. У него белеют губы.

— Завтра?… А русские, а договор?…

— Зачем тебе думать об этом, Абду-Рахим? Разве ты не поспеешь в Париж к Гранд-при? Разве твоей женщине не надоели пропахнувшие падалью базары и грязные улочки?

Худая рука гладила жесткую бороду, и глаза щурились над горбатым носом. По-видимому, все решено.

— Прощай, Абду-Рахим. Ты будешь мне благодарен, я знаю…

Повернулся к двери, остановился у порога.

— Скажите мне… Скажите, кто заменит меня?

Молчал, как будто нехотя раздумывая.

— Не знаю. Я еще не думал…

Когда тот взялся за ручку двери, сказал вдогонку:

— Не знаю… Может быть, Хаджи-Сеид.

— Сеид? Шакал? Трижды продажный!

— Абду-Рахим!

Они стояли друг против друга — согнутый старик с полуоткрытым ртом, сверкающими золотыми зубами, и стройный, сильный мужчина, уже наклонившийся вперед для удара.

Абду-Рахим вышел, захлопнув дверь. Мирза Али-Мухамед пошел за ним следом, аккуратно закрыл дверь и дважды щелкнул замком. На повороте лестницы его глаза встретили два сверлящих глаза Абду-Рахима.