Он сидел, расстегнув гимнастерку, и его широкое лицо, изрытое оспинами, хранило сосредоточенное лукавство. С улицы, заставленной оперными домами, шла бывалая красноармейская песня.

Батарейцы у берега мыли лошадей.

- Написал, - сказал Кононов.

- Порви, пока не поздно. Никакого боя не было...

Кононов, как мог, сузил глаза и уставил их в переносье Александра Сергеевича.

- Ты что? - сказал он. - Ты что еще за винты нарезаешь?

- Порви донесение, - сказал медленно Ефремов. - Боя не было. А была тревога боевая - это разница. Видал ты хоть одного бандита?

- Нет, - сказал, хмуря лоб, военком, - не видал. А кто, по-твоему, крыл огнем наших из скал? Эхо? Игра природы?

- Эхо - не эхо, а ты раненых наших считал, убитых видал?

- Нет, - сказал тихо военком и потер хмурый лоб, - да кто же стрелял в пас?

- В нас - никто, а в воздух стрелял - скажу, не поверишь...

- Ну?

- -Стрелял, брат... Чего уставился? Не я стрелял, стрелял Алла верды.

- Как? Кто же ему приказал?

- Я приказал, - запахивая гимнастерку, сказал Ефремов. - Понимаешь положение: замерзают люди, пропадает отряд. Куда пойдешь, кому скажешь? Я позвал этого Алла верды и внушаю: "Помнишь, как ты на стерве женился?" "Помню, - говорит, - спасибо, что глаза открыл". - "Помнишь, - спрашиваю, - как Баку с тобой брали?" - "Помню", - говорит. "Ну, если и это не забыл, так помни и то, что я сейчас скажу. В бесчувствие отряд пришел. Так? Ступай в горы и крой - делай тревогу! А уж я людей раскачаю. Согреются мигом". Как тарарахнули по скалам - все в ружье встали, как миленькие. Мог я, по-твоему, так поступить, а? Ты говорил:

"Дела - хуже не надо. Кто отвечать будет? Ты". (На меня пальцем сунул.) Я, - на себя пальцем ткнул. - Вон и смотри.

Не отряд - игрушка. Песни поют. Боевая выдержка брызжет.

Порви донесение - ни к чему...