Александрой.
Она протянула бумаги:
– Вы вчера забыли на столе. Ну, когда обедали… – Глаза у нее подозрительно бегали. – Я уже заканчиваю проект. Не могли бы вы рассчитаться сразу?
– Могли бы. Но после визы господина Лучинкина. А как насчет следующего кабинета? Для отдела сбыта?
– Почему бы и нет… – Она пожала плечами, но на него не смотрела.
Глядела на папку в его руке. Та ее занимала гораздо больше.
– Что? – спросил он, покрутив папку. – Вы прочитали?
– Да.
– И как?
– Я их всех знаю, – ответила она. – Всех, кто там упомянут.
И повернулась к нему спиной.
2
Такими неуместными казались похороны, когда вокруг горели цыганские краски и весело, как в бубен, колотилась рябина. Комья земли, сыпавшиеся на гроб, язвили ржавчиной, ветер трепал платки и подолы, точно хотел с ними разделаться. Солнце подсветило каждый лист и шаманскими мазками раскрасило лица. Покойный спал неспокойно, по лицу его бегали солнечные ухмылки.
У выхода с кладбища сцепились собаки и разбежались, неутоленно лая, от камня, брошенного сторожем. В их быстрой грызне и в шапке сторожа, похожей на потрепанного зверя, примостившегося на голове еще одного потрепанного, крылась насмешка, а возле собачьей будки, почти невидимо под холодным солнцем, мигало полтора фонаря. Сзади кто-то весело насвистывал на ходу.
Лучше б дождь пошел, рассердилась Анна.
– Ничего-ничего, – сбоку возник быстрый сутулый старик, – сейчас выпьем водочки. Вы кем покойному приходитесь?
– Знакомая.
Анна с трудом поднялась по крутым ступенькам в автобус, догадываясь, что старик уже прилип, а когда выпьет, предложится. Тот пристроился ей под бок на теплое от солнца дерматиновое сиденье, разглядывал публику и бормотал:
– Похоже, что никто друг с другом не знаком. И родственников не видно.
Автобус, тяжело взобравшись на шоссе, отъехал от Широкореченского кладбища.