Снова невольная накладка: дело в том, что как раз Ярополком-то никто и никогда его не звал: ни в те поры, ни посейчас, не назовет, наверное, и в старости, -- он для всех просто Ярик, и даже вообразить его Ярополком или тем более -Ярополком Иосифовичем -- столь же сложно и нелепо, как Галину Алексеевну -- Галею или, скажем, Галчонком, -- язык не поворачивается. Однако, хоть и Ярик, -- а и тогда был он отнюдь не из тех салаг, которые, позанимавшись год-другой в районном доме пионеров и с определенным изумлением поступив в творческий ВУЗ, еще и на дипломе чувствуют себя учениками, а некоторые в воздушном, приятном сем состоянии засиживаются и до пятидесяти, -- сколько он себя помнил, столько сознавал художником. Может, по этому вот самоощущению, как-то, надо полагать, отпечатлевшемуся и на внешности юноши, и выделила его Галина Алексеевна из толпы, а не по тому одному, что был он свеж, черняв и чрезвычайно собою хорош, -- а уж выделив -- заодно поверила на всю жизнь и в его талант.

Такая вера, да еще помноженная на донельзя льстящее ему внимание со стороны вполне взрослой женщины, -- ему, пусть художнику, а -семнадцатилетнему пацану, -- не могла не вызвать в Ярике соответствующей реакции, которую он тут же принял за первую любовь и которая, может, и была его первой любовью.

Словом, начало истории получилось трогательным, чистым и прозрачным и отнюдь не предвещало черт знает какой развязки: днем Галина Алексеевна работала с Яриком в паре: он рыл картошку, она -- собирала в корзину, вечерами они гуляли по кладбищенской роще, разбирали надписи на крестах и обелисках, вычитали даты рождений из дат смертей, всматривались в выцветшие фотографии и фантазировали жизнеописания мертвецов, нередко забредали и в заброшенную церковь, делая друг перед другом вид, будто не замечают под ногами там и сям разбросанных антиромантических куч экскрементов, попросту -- говна, тем более, что небосклон мерцал сквозь купол вполне романтически и провоцировал мечтания.