После сенокоса я еще много поработал до зимы, хлеб уродился. Насыпешь зерна в литровую банку, глядишь на солнце, и солнце сквозь него аж светится.

В декабре я возил на дальние заимки сено, а на вентиляторе забренчали лопасти, и пришлось ехать в бригаду. Казах-фуражир говорит: "Володька, твоя завтра в армию идти". Я смеюсь: "А коли б лопасти не забренчали?" - "Тогда не пошла". Я отцепил сани, пошел к председателю. Дали мне расчет, раздал я хлопцам одежду, и проводили меня. Я маме отправил пять тонн пшеницы, на три года ей хватило. И еще денег у меня было полторы тысячи, да еще потом бухгалтер пять ей отослал. Первый год богато родил.

Я служил в авиации. Под Новый год, пятьдесят восьмой, демобилизовался. 29 декабря приехал к маме на Полтавщину. Второго января, еще в погонах, сел на трактор. Помочь надо. Председатель говорит - оставайся! Э, думаю, разве у вас работа? А на целине смысл иной, большая стихия.

Женился я на Вере, - помнишь, Вера, нашу свадьбу? - и в степи вернулся. Тут уж совхоз "Колутонский", две бригады. Каждый бригадир к себе зовет.

Вижу перемены: школу, клуб, домов много, и улицы появились, уже не ездят по огородам. Дали нам комнату. Я снова на тракторе, Вера у меня прицепщиком Когда я один был, мне все равно было, где квартировать, и квартировал большей частью в поле. Чувствую, так не пойдет. Раньше можно было, ныне, если хочу здесь жить, надо домом обзаводиться. У Веры одна плюшевая фуфайка и резиновые сапоги, у меня шинелька. Я, правда, шинель еще три года не скидал - начали мы строиться, ссуду взял. Урожай по тем временам был хороший, по двенадцать центнеров.

Я чую, целина уж не та становится. У нас с Верой большое счастье - ты, сынок, родился. Мы с ней пришлые, для нас иная земля была отчей, а теперь здесь наши корни. Без детей земля никогда не станет обжитой. Я думаю: сын у меня; когда я состарюсь, он вырастет и здесь будет наш род и наша родина. Похоже, так оно и выходит.