– И дадите на чай больше двадцати процентов, надеюсь, – сказала Стефани, – учитывая ее семейное положение.

– А вот тут ты ошибаешься, – сказал Дэйв.

– Я ошибаюсь? И почему же?

Он терпеливо посмотрел на нее:

– Что ты сейчас думаешь? Что я дешевка? Жлоб-янки?

– Нет, этому я склонна верить не больше, чем тому, что все негры – лентяи, а французы круглые сутки думают только о сексе.

– Тогда поработай мозгами! Господь наградил тебя не самыми худшими из тех, что бывают.

Стефани попыталась проанализировать ситуацию, а старики с интересом наблюдали за ней.

– Она приняла бы это в качестве благотворительности, – выдала девушка, наконец.

Винс и Дэйв весело переглянулись.

– Что? – не поняла Стефани.

– Дорогуша, раз уж мы вернулись к теме лентяев-негров и озабоченных французов, – сказал Дэйв намеренно растягивая свою новоанглийскую речь до почти пародийного бормотания, – поговорим тогда и о гордой женщине янки, не признающей благотворительности.

Чувствуя, что углубляется в социальные дебри, Стефани сказала:

– Но она должна взять. Ради детей, не ради себя.

– Человек, оплативший наш обед, прибыл издалека, – продолжал гнуть свое Винс. – А, как убеждена Хелен, люди издалека буквально набиты деньгами.

Польщенная его терпением и учтивостью в ее адрес, Стефани огляделась, сначала окинув взглядом патио, где они сидели, а затем взглянув на окна закусочной. Она заметила интересную вещь: почти все посетители, что сидели снаружи, были местные, также как и обслуживающие их официантки. А внутри сидели курортники, так называемые «пришлые», и их обслуживали официантки помоложе и посимпатичнее, также не местные. Летнее подкрепление. И вдруг ей все стало ясно. Рановато ей считать себя социологом. Решение было под носом.